Краткий пересказ повести А. М. Горького «Детство»

У Алеши Пешкова умер отец

. Из Нижнего Новгорода приехала бабушка, чтобы забрать их с матерью к себе. Мальчик смутно помнил похороны отца, рождение брата Максима, который вскоре умер, горе матери. А вот путешествие из Астрахани до Нижнего на пароходе запомнилось как «дни насыщения красотою» полноводной Волги, ее живописных берегов.

Особенно яркое впечатление произвела на Алешу бабушка

. Большая, полная, пышноволосая, но неожиданно ловкая, легкая в движениях, она и говорила необычно, «как—то особенно выпевая слова». Позже мальчик понял, что бабушка, Акулина Ивановна Каширина, стала главным человеком в его жизни. Уже взрослым он вспоминал; «До нее как будто спал я, спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела на свет… и сразу стала на всю жизнь другом, самым близким сердцу моему, самым понятным и дорогим человеком, — это ее бескорыстная любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни». Пароход подплыл к Нижнему. На пристани Варвару Пешкову с сыном и бабушку встречали семья Кашириных: дед Василий Иванович, дядья Алеши Яков и Михаил, их жены, дети. Все они не понравились мальчику. Особенно неприятен был дед: Алеша сразу почуял в нем врага. Вся семья направилась к приземистому одноэтажному дому, где теперь предстояло жить мальчику.

II

Началась пестрая, странная жизнь среди «неумного племени». Дом деда был наполнен «горячим туманом… вражды всех со всеми», и даже дети участвовали в ней. Дядья хотели отделиться от деда. Они ненавидели друг друга, боясь, что раздел имущества будет несправедливым, и дрались до крови. Дед следил за внуком умными и зоркими глазами. Мальчик был непонятен, чужд ему. Все изменила суббота — день, когда дед порол провинившихся в течение недели детей.

N

Алеша слышал об истории с наперстком

. Вечерами дядья и полуслепой мастер Григорий сшивали окрашенные (дед владел красильной мастерской) куски материи в одну «штуку». Саша, сын Якова, по наущению дяди Михаила раскалил на огне наперсток и подложил его под руку Григорию. Но пришел дед и сам сунул руку в раскаленный наперсток. Сашу ожидала жестокая порка. К субботе и Алеша успел провиниться. Мальчика очень занимала окраска тканей, хотелось самому покрасить что-нибудь. Саша посоветовал ему взять из шкафа белую скатерть и окрасить ее в синий цвет. Как только Алеша опустил край скатерти в чан, к нему подскочил подмастерье Цыганок, выхватил скатерть, но та была уже испорчена. Дед узнал об этом от Саши. В субботу, перед всенощной, все собрались в кухне. Алеша с ужасом смотрел, как дед порол Сашу, еще не зная, что его ожидает то же самое. Когда дед схватил Алексея и понес к скамье, мальчик отчаянно сопротивлялся, укусил мучителя и был засечен до потери сознания.

Несколько дней он вынужден был лежать спиной вверх

. Дни нездоровья стали для него «большими днями жизни». Его поразила ссора бабушки с матерью. Вскоре мать уехала куда—то, а к Алеше пришел дед. Его рассказ о своей жизни, о том, как он исходил Волгу бурлаком, потряс мальчика. А потом явился Цыганок и, показав шрамы на своих руках, признался Алеше, что подставлял руки под прут, чтобы меньше досталось ребенку. Уверенный, что Алексея еще будут сечь, он учил его, как лежать под розгами. А мальчик слушал и вспоминал бабушкины сказки про Ивана—царевича, про Иванушку—дурачка.

Когда Алеша выздоровел,

ему стало ясно, что Цыганок занимает в доме особое место: дед кричал на него редко, а за глаза даже хвалил, и дядья обращались с ним дружески и никогда не позволяли себе «шутить» с Иваном так, как смастером Григорием, над которым издевались постоянно. Но Цыганка они (дядья) тоже ругали, называли вором, говорили, что он плохой работник. Бабушка объяснила Алеше причину этого: каждый из братьев хотел взять Ивана к себе, когда появится своя мастерская, вот они и врут, хитрят, наговаривают на него.

Теперь Алеша опять

жил с бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер она рассказывала ему сказки или свою жизнь, тоже похожую на сказку. Внук узнал от нее, что Цыганок подкидыш. Бабушка хвалила его, Алеша любил Ивана и удивлялся ему «до немоты».

По субботам, когда дед, перепоров детей, нагрешивших за неделю, уходил ко всенощной, в кухне начиналось веселье: Цыганок забавлял всех, запрягая черных тараканов и показывая мышат, которые выполняли его команды. Но особенно запомнился он мальчику в праздничные вечера, когда дядя Яков брал в руки гитару. Все напряженно слушали музыку, а бабушка просила: «Ты бы, Ванятка, поплясал!» — «…Бешено звенела гитара, дробно стучали каблуки… а среди кухни огнем пылал Цыганок, реял коршуном… метался золотым стрижом…

Цыганок плясал неутомимо

, самозабвенно, и казалось, что, если открыть дверь на волю, он так и пойдет плясом по улице, по городу, неизвестно куда…

Однажды мастер Григорий

, а за ним и остальные стали просить бабушку пройтись разок в танце. Вначале она отказывалась, но вдруг молодо встала, выпрямилась…

«Бабушка не плясала, а словно рассказывала что—то. Вот она идет тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, и все ее большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно. Остановилась, вдруг испугавшись чего—то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй, приветливой улыбкой. Откачнулась в сторону, уступая кому—то дорогу, отводя рукой кого—то, опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь все веселее,— и вдруг ее сорвали с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уж нельзя было глаз отвести от нее — так буйно красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности».

Алеша присматривался

, прислушивался, все было интересно ему, многое пугало. Очень занимал мастер Григорий, казалось, что он из-под очков видит все насквозь. Он рассказал Алеше, что дядя Яков забил свою жену насмерть, а теперь его «совесть дергает».

Мальчик вспоминал, но смутно, другую жизнь, с родителями, которые не ссорились, не кричали, часто пели, смеялись. Тут, у Кашириных, все было иначе: часто кричали друг на друга, грозили чем—то один другому, тайно шептались в углах. «Дети были тихи, незаметны… прибиты к земле, как пыль дождем». Алеша чувствовал себя чужим в доме.

Его дружба с Иваном все росла. Вскоре он узнал, что Цыганок ловок не только в работе. Каждую пятницу Иван запрягал Шарапа, любимца бабушки, и ехал на базар закупать провизию. Привозил много мяса, битой птицы, рыбы, и все в доме знали, что он не столько покупает, сколько ворует, и все, кроме бабушки, были рады этому.

Вскоре он погиб. Случилось это так: во дворе у забора лежал тяжелый дубовый крест. Его купил дядя Яков, чтобы поставить над могилой своей жены, и дал обет в годовщину ее смерти отнести на своих плечах на кладбище.

Этот день наступил в начале зимы

. Падал снег, было слякотно. Дядья стали под крылья, а тяжелый комель взвалили на плечо Цыганку. Он пошатнулся, но устоял.

«Не сдюжишь?» — спросил Григорий.— «Не знаю. Тяжело будто». Но дядья торопили… Алеша разговаривал с мастером. Вдруг тот прислушался к чему—то и прыжками побежал по двору. Мальчик кинулся за ним. В кухне на полулежал Цыганок. «Лоб его странно светился», косые глаза глядели в потолок. Из углов губ и из—под спины текла кровь. Ручьи крови, очень яркие, тянулись к порогу. Цыганок не двигался только пальцы рук шевелились, «царапаясь за пол, и блестели на солнце окрашенные ногти».

  • «Споткнулся он,— каким—то серым голосом сказал Яков.— Упал, а его и придавило, в спину ударило. И нас бы покалечило, да мы вовремя сбросили крест». «Вы его и задавили»,— глухо произнес Григорий.

А Цыганок, казалось, таял.

Он весь потемнел, уже не шевелил пальцами. Нянька Евгения причитала над ним. Было жутко, холодно. Прибежал дед, закричал, ругал сыновей.

  • «Распластавшись на полу, бабушка щупала руками лицо, голову, грудь Ивана, дышала в глаза ему, хватала за руки… Встала, черная, страшная, сказала негромко: «Вон, окаянные!» Все, кроме деда, высыпались из кухни. Цыганка похоронили незаметно, непамятно».

Алеша лежал на широкой

кровати и слушал, как бабушка молится Богу. Она рассказывала ему об огорчениях и обидах, советовала, как поступить с близкими ей людьми, и мальчику очень нравился бабушкин Бог, такой близкий ей. «Расскажи про Бога!» — просил он, и начинались бесконечные, никогда не надоедавшие рассказы о Боге, рае, об ангелах. Лицо бабушки молодело, она становилась маленькой, кроткой, глаза струили влажный свет.

А дома было плохо.

Особенно тревожил мастер Григорий, ворчавший: «Ослепну, по миру пойду, и то лучше будет…» Алеша собирался попроситься в поводыри к нему, чтобы ходить по миру вместе. Все ближе становилась бабушка, все интереснее ее рассказы о жизни, о порядках в семье, о жестокости деда, о чертях и их «озорстве».

  • «Но особенно хорошо сказывала она стихи о том, как Богородица ходила по мукам земным… стихи про Алексея, Божия человека, про Ивана—воина, сказки о премудрой Василисе… страшные были о Марфе Посаднице, о Бабе Усте, атамане разбойников… сказок, былей и стихов она знала бесчисленно много».
  • Однажды, когда она стояла на коленях, беседуя с Богом, дед, распахнув дверь в комнату, сказал: «Ну, мать, посетил нас Господь, горим!» Оба бросились в темноту, Алеша — за ними.

Сквозь иней на окнах было видно

, как горит крыша мастерской. Багрово светился снег. Выскочив на крыльцо, мальчик обомлел, ослепленный яркой игрой огня, оглушенный криками деда, Григория, треском пожара, испуганный поведением бабушки: накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она кинулась прямо в огонь, вскрикивая: «Купорос… взорвет купорос!»

Вынырнула, вся дымясь, Григорий сорвал с нее тлевшую попону, а она стала быстро и толково распоряжаться:

  • «Отец, лошадь выведи!.. Амбар, соседи, отстаивайте!.. Рубите крышу, сено — в сад!»
  • «Она была так же интересна, как и пожар: освещаемая огнем, который словно ловил ее, черную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, все видя».

Во двор выбежал Шарап

, обезумевший от огня. Он вскидывался на дыбы, подбрасывая деда. Дедушка выпустил повод и крикнул: «Мать, держи!» Бабушка бросилась коню под ноги, расставив руки крестом, ласково заговорила с ним, поглаживая, похлопывая его по шее. И Шарап потянулся к ней и покорно пошел за нею к воротам. Пламя разгоралось все ярче, и бабушка прогнала Алешу в дом. Нельзя было не послушать ее в этот час. Он ушел в кухню. Приехали пожарные и огонь быстро придавили к земле. Вошла бабушка, вслед за ней появился дед. Вздохнув, сказал: «Милостив Господь бывает до тебя, большой тебе разум дает». И добавил: «На краткое время, на час, а дает».

После пожара в доме снова поднялся крик: ругались дядья, дед, громко выла тетка Наталья. Дядя Михаил ударил Алешу. Очнулся мальчик в парадной комнате на коленях у деда. Все болело. В эту ночь во время родов умерла тетка Наталья.

V

К весне дядья разделились

: Яков остался в городе, Михаил уехал за реку, а дед купил себе на Полевой улице большой дом, тесно набитый квартирантами. Только в верхнем этаже дед оставил большую комнату для себя, а бабушка с Алешей поселилась на чердаке.

Дед с утра уезжал в мастерские сыновей, помогая им обустраиваться, а бабушка целый день стряпала, шила, копалась в огороде и в саду, нюхала табачок, служила повитухой, разбирала семейные ссоры и споры, лечиладетей, сказывала наизусть «Сон Богородицы», давала хозяйственные советы. Алеша как бы прирос к ней и в эту пору жизни будто и не видел ничего, кроме «неугомонной, неустанно доброй старухи». Акулина Ивановна рассказывала мальчику о своей жизни. Он узнал, что росла она сиротой, мать ее, калека, побиралась и жили они подаянием. Когда минуло Акуле девять лет, научилась она кружева плести (мать до своего увечья знатной кружевницей была). Рано замуж вышла… Алеша слушал бабушку затаив дыхание, а глаза ее, таинственно светясь, говорили обо всем еще понятнее, чем слова.

Однажды за вечерним чаем

(старик был нездоров и особенно ворчлив) дед решил учить Алешу грамоте. Вначале было трудно, но вскоре мальчик уже читал по складам псалтырь. Грамота давалась мальчику легко, дед смотрел на него все внимательнее и все реже сек, хотя внук все чаще нарушал дедовы правила и наказы.

Часто Алеша просил рассказать что-нибудь, и дед рассказывал про старину, про своего отца. Вспоминал войну 1812 года, французов, которые жили в их доме… «Он никогда не рассказывал сказок, а все только бывалое» и не говорил с Алешей об отце его, о матери.

Иногда на эти встречи приходила бабушка, и, вспоминая прошлое, старики, казалось, забывали о внуке. Но часто, когда разговор заходил о сыновьях, дед сердился, хмурился, обвинял бабушку («А все ты потакала им… потатчица!»), а однажды с размаху ударил ее кулаком в лицо.

Алеша сидел ни жив ни мертв

, не веря тому, что видел: впервые при нем дед ударил бабушку, «и это было угнетающе гадко», открывало что-то новое в нем, такое, с чем нельзя было примириться. Мальчик кинулся к бабушке: «За что он?» — «Сердится, трудно ему, старому, неудачи все… Ты не думай про это».

VI

Снова началось что

—то кошмарное: дядья дрались, грозили деду, обвиняя его в своих неудачах. Алеша все чаще думал о матери, и то, что она не хотела жить в доме своего отца, возвышало ее в глазах мальчика. Вспоминались бабушкины сказки, и ему казалось, что мать живет в лесу, в пещере, с добрыми разбойниками, а может, ходит по земле, считая ее сокровища и разговаривая с Божией матерью… Дом Кашириных приобрел недобрую славу: приходил пьяный дядя Михаил, ругал деда, держал дом в осаде. Однажды вломился в сени, ударил колом по руке бабушку, пытавшуюся остановить его. Михаила связали и бросили в сарай. Бабушка жалобно стонала и уговаривала мужа: «Отдай ты им все». «А Варвара?» — возражал дед.

VII

Алеша очень рано понял

, что у деда — один Бог, а у бабушки — другой. По утрам он наблюдал, как бабушка, проснувшись, расчесывает свои удивительные длинные волосы, умывается, а затем, перекрестясь, начинает молиться, почти каждое утро находя для Богородицы новые слова хвалы. Ее молитва всегда была искренней и простодушной. «Ее Бог был весь день с нею, она даже животным говорила о нем». Бабушкин Бог был понятен Алеше и не страшен, но ему невозможно было солгать: стыдно. Дед молился не так, как бабушка, читал молитву, отчеканивая слова, кивая головою, точно бодаясь. И Бог его казался жестоким, ничего не про людям.

Василий Иванович водил Алешу в церковь

, но мальчик и в храме разделял, когда какому Богу молятся: все, что читают священник и дьячок — это дедову Богу, а певчие поют всегда бабушкину. Дедов Бог вызывал страх и неприязнь, бабушкин — любовь. Он, бабушкин Бог, был для мальчика самым лучшим и светлым из всего, что окружало его.

Алешу не пускали гулять на улицу: она слишком возбуждала его, и он часто становился виновником скандалов и буйств. Был мальчик силен и не по годам ловок, но все-таки часто приходил домой избитым: нападавших бывало много.

Бабушка жалела внука, дед грозил ему

, а Алешу и не тянула улица, если на ней было тихо, но веселый ребячий шум заставлял забывать дедов запрет. Синяки и ссадины не обижали его, но возмущала жестокость уличных забав, когда ребята стравливали собак или петухов, истязали кошек, издевались над пьяными нищими. Еще более тяжким впечатлением улицы был мастер Григорий Иванович. Он совсем ослеп и ходил по миру, высокий, благообразный, немой. Его водила под руку и просила подаяния маленькая серая старушка, а он молчал. Алеша не мог заставить себя подойти к мастеру, а бабушка выходила и подолгу разговаривала с ним, иногда она зазывала Григория Ивановича в кухню, поила чаем, кормила. Алеша избегал его: мальчику было нестерпимо стыдно; он знал, что и бабушке стыдно. Только однажды заговорили они о мастере, и Акул и на Ивановна сказала: «Помяни мое слово: горестно накажет нас Господь за этого человека! Накажет…»

«Она не ошиблась

: лет через десять, когда бабушка уже успокоилась навсегда, дед сам ходил по улицам города нищий и безумный», жалостно выпрашивая милостыню.

Нет, дома Алеше было лучше, чем на улице. Особенно хороши были часы после обеда, когда дед уезжал в мастерскую к дяде Якову, а бабушка рассказывала внуку интересные сказки и истории, говорила про Алешиного отца. Она отняла у кота полузадушенного скворца и, вылечив птицу, учила ее говорить. И выучила все-таки, по—детски радуясь успехам своего питомца.

Много было интересного в доме, но порою

Алешу душила невыносимая тоска, объяснить которую мальчик не мог, но жил «как в глубокой темной яме, потеряв зрение, слухи все чувства, слепой и полумертвый».